|
|
САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН, МИХАИЛ ЕВГРАФОВИЧ (наст. фам. Салтыков; псевд.
Н.Щедрин; (1826–1889), русский писатель-сатирик, публицист.
Родился 15 (27) января в с.Спас-Угол, Калязинского уезда
Тверской губ. в старой дворянской семье, с ранних лет наблюдал
дикость крепостнических нравов. Десяти лет от роду поступил в
московский дворянский институт, затем был, как один из лучших
воспитанников, переведен в Царскосельский лицей и принят на
казенный счет. В 1844 окончил курс. В лицее под влиянием еще
свежих преданий пушкинской поры каждый курс имел своего поэта –
эту роль и играл Салтыков. Несколько его стихотворений,
исполненных юношеской грусти и меланхолии (у тогдашних знакомых
он слыл «мрачным лицеистом»), было помещено в «Библиотеке для
Чтения» за 1841 и 1842 и в «Современнике» в 1844 и 1845. Однако
он вскоре осознал, что у него нет призвания к поэзии, и перестал
писать стихи.
В августе 1844 зачислен на службу в канцелярию военного
министра, но литература занимала его гораздо больше. Он много
читал и проникался новейшими идеями французских социалистов
(Фурье, Сен-Симона) и сторонников всякого рода «эмансипации»
(Жорж Санд и др.) – картина этого увлечения нарисована им
тридцать лет спустя в четвертой главе сборника За рубежом.
Подобными интересами был во многом обязан сближению с кружком
радикалов-вольнодумцев под руководством М.В.Петрашевского.
Начинает писать – сначала небольшие книжные рецензии в
«Отечественные Записки», потом повести – Противоречия (1847) и
Запутанное дело (1848). Уже в рецензиях проглядывает образ
мыслей зрелого автора – отвращение к рутине, к прописной морали,
негодование по поводу реалий крепостного права; попадаются
блестки искрометного юмора. В первой повести улавливается тема
ранних романов Ж.Санд: признание прав «вольной жизни» и
«страсти». Запутанное дело – более зрелое сочинение, написанное
под сильным влиянием гоголевской Шинели и, вероятно, Бедных
людей Достоевского. «Россия, – размышляет герой повести, –
государство обширное, обильное и богатое; да человек-то глуп,
мрет себе с голоду в обильном государстве». «Жизнь – лотерея, –
подсказывает ему привычный взгляд, завещанный отцом; – оно
так.., но почему же она лотерея, почему ж бы не быть ей просто
жизнью?» Эти строки, на которые прежде, наверное, никто не
обратил бы особого внимания, были опубликованы сразу после
французской революции 1848, отозвавшейся в России учреждением
негласного комитета, облеченного особыми полномочиями для
обуздания печати. В результате 28 апреля 1848 Салтыкова выслали
в Вятку. Царскосельского выпускника, молодого дворянина наказали
не столь строго: он был определен канцелярским чиновником при
вятском губернском правлении, занимая затем ряд должностей, был
и советником губернского правления.
Служебные обязанности принимал близко к сердцу. Провинциальную
жизнь, в самых темных ее сторонах, хорошо узнал благодаря
многочисленным командировочным поездкам по вятскому краю –
богатый запас сделанных наблюдений нашел место в Губернских
Очерках (1856–1857). Скуку умственного одиночества разгонял
внеслужебными занятиями: сохранились отрывки его переводов
французских научных трудов. Для сестер Болтиных, одна из которых
в 1856 стала его женой, составил Краткую историю России. В
ноябре 1855 ему разрешено было окончательно оставить Вятку. В
феврале 1856 был причислен к министерству внутренних дел, потом
назначен министерским чиновником особых поручений и командирован
в Тверскую и Владимирскую губернии для обозрения
делопроизводства местных комитетов ополчения.
Вслед за возвращением из ссылки возобновилась его литературная
деятельность. Имя надворного советника Щедрина, которым были
подписаны появлявшиеся в «Русском Вестнике» Губернские Очерки,
сделалось популярным. Собранные в одну книгу, они открыли
литературную страницу в исторической летописи эпохи либеральных
реформ Александра II, положив начало так называемой
обличительной словесности, хотя сами принадлежали к ней лишь
отчасти. Внешняя сторона мира кляуз, взяток, злоупотреблений
наполняет всецело лишь никоторые из них; на первый план здесь
выдвигается психология чиновничьего быта. Сатирический пафос еще
не получает исключительных прав, в духе гоголевской традиции
юмор на ее страницах периодически сменяется откровенным
лиризмом. Русское общество, только что пробудившееся к новой
жизни и с радостным удивлением следившее за первыми проблесками
свободы слова, восприняло очерки едва ли не как литературное
откровение.
Обстоятельствами тогдашнего «оттепельного» времени объясняется и
тот факт, что автор Губернских Очерков мог не только оставаться
на службе, но и получать более ответственные должности. В марте
1858 был назначен рязанским вице-губернатором, в апреле 1860
переведен на ту же должность в Тверь. Параллельно очень много
пишет, – печатаясь сначала в разных журналах (помимо «Русского
Вестника» в «Атенее», «Библиотеке для чтения», «Московском
вестнике»), а с 1860 – почти исключительно в «Современнике». Из
созданного на заре реформ – между 1858 и 1862 – составились два
сборника – Невинные рассказы и Сатиры в прозе. В них появляется
собирательный образ города Глупова, символ современной России,
«историю» которого Салтыков создал несколькими годами позже.
Среди прочего описывается и процесс либеральных нововведений, в
котором острый глаз сатирика улавливает скрытую ущербность –
попытки сохранить в новых формах старое содержание. В настоящем
и будущем Глупова усматривается один «конфуз»: «Идти вперед –
трудно, идти назад – невозможно».
В феврале 1862 впервые вышел в отставку. Хотел поселиться в
Москве и основать там новый журнал; но когда ему это не удалось,
переехал в Петербург и с начала 1863 стал фактически одним из
редакторов «Современника». В продолжении двух лет помещал в
издании беллетристические произведения, общественные и
театральные хроники, письма, рецензии на книги, полемические
заметки, публицистические статьи. Стеснения, которые радикальный
«Современник» на каждом шагу испытывал со стороны цензуры,
побудили опять поступить на службу. В это время наименее активно
занимается литературной деятельностью. Как только главным
редактором «Отечественных Записок» с 1 января 1868 стал
Некрасов, сделался одним из самых усердных их сотрудников. В
июне 1868 окончательно покинул службу и стал соруководителем
журнала, а после смерти Некрасова – его единственным официальным
редактором. До 1884, пока существовали «Отечественные Записки»,
работал исключительно для них. В эти годы созданы сборники
Признаки времени и Письма из провинции (оба –1870), История
одного города (1870), Помпадуры и Помпадурши (1873), Господа
Ташкентцы (1873), Дневник провинциала в Петербурге (1873),
Благонамеренные речи (1876), В среде умеренности и аккуратности
(1878), роман Господа Головлевы (1880), книги Сборник (1881),
Убежище Монрепо (1882), Круглый год (1880), За рубежом (1881),
Письма к тетеньке (1882), Современная Идиллия (1885),
Недоконченные беседы (1885), Пошехонские рассказы (1886).
Знаменитые Сказки, изданные отдельной книгой в 1887, появлялись
первоначально в «Отечественных Записках», «Неделе», «Русских
Ведомостях» и «Сборнике литературного фонда».
После запрещения «Отечественных Записок» помещал свои
произведения преимущественно в либеральном «Вестнике Европы».
Насильственное закрытие журнала переживал чрезвычайно тяжело, в
то время как его здоровье и без того с сер. 1870-х было серьезно
подорвано. Неутомимо занимался редакционной работой, воспринимая
писательство как важнейшее служение на благо современной России.
Одно из его писем сыну оканчивается такими словами: «Паче всего
люби родную литературу и звание литератора предпочитай всякому
другому». В то же время мысль об одиночестве, «отброшенности»
удручала его все больше, обостряя физические страдания.
Последние годы были отмечены медленной агонией, но писать он не
переставал. Умер 28 апреля (10 мая) 1889 в Петербурге и был
погребен, согласно завещанию, на Волковом кладбище, рядом с
И.С.Тургеневым.
В истории русской классической сатиры место Салтыкова-Щедрина
уникально. Если гоголевский «смех сквозь невидимые миру слезы»
смягчался лиризмом и широтой философских обобщений, то сатира
Салтыкова – это прежде всего безжалостный бич, разящий врага
наповал, прямолинейное развенчание, пафос отвержения всего
«неистинного» и «подлого», исполненный высокой риторикой
«громов» и «молний». Он наследовал скорее не Фонвизину и Гоголю,
а Ювеналу с его знаменитым «негодованием», которое «творит
стихи», и Джонатану Свифту, желчному скептику, сумевшему вскрыть
порочность человеческого общества. Но если Свифт отказывал в
праве на благородство людской породе в целом, то Салтыков в
фантасмагорические, гротескные маски «угрюм-бурчеевых» и
«органчиков» вырядил насельников почти исключительно «русского
космоса», создал галерею типажей, воплощающих нравственное
уродство и моральный надлом в России эпохи «великих реформ» и
последовавших за ними «заморозков». Не все внимательные читатели
принимали сарказм писателя. В его бичующем негодовании,
вызванном болезнями национальной жизни, зачастую отказывались
видеть корни искреннего страдания и любви – а усматривали лишь
злобу и поношение Отчизны. В.В.Розанов даже писал, что
Салтыков-Щедрин «как матерый волк, напился русской крови и сытым
отвалился в могилу».
Двадцать лет кряду все крупные явления русской общественной
жизни встречали отголосок в щедринской сатире, иногда
предугадывавшей их еще в зародыше. Особенность литературного
почерка писателя состояла в синтезе беллетристического вымысла с
откровенной публицистичностью, художественных преувеличений,
гротескной деформации контуров реальных явлений с прямыми
филиппиками по поводу самых актуальных политических и социальных
вопросов. С этим связано тяготение к жанру очерка, занимающему
промежуточное положение между художественной прозой и
газетно-журнальной статьей на злободневные темы. При этом он
стремился к широким обобщениям, старался показать моральные язвы
как характерные симптомы болезней русской жизни и потому
соединял очерки в крупные циклы.
Зенита его творчество достигло в то время, когда завершился
главный цикл «великих реформ». В обществе все резче заявляли о
себе косность и плоды тихого сопротивления новаторским
начинаниям: мельчали учреждения, люди, усиливался дух хищения и
наживы. Орудием борьбы становится у Салтыкова и экскурс в
прошлое: составляя «историю одного города», он имеет в виду и
настоящее. «Историческая форма рассказа, – говорил сатирик в
одном из писем, – была для меня удобна потому, что позволяла мне
свободнее обращаться к известным явлениям жизни...». И все же
«настоящее» для Салтыкова – это не синоним только сегодняшнего
дня. В Истории одного города оно объемлет судьбу императорской,
послепетровской России вообще, воплощением которой становится
город Глупов. Деспотизм и самодурство властей предержащих в
сочетании с раболепием и тупостью «широких глуповских масс»
создают по сути страшный образ страны, над которой нависла едва
ли не апокалипсическая тень неизбежного воздаяния.
В первой половине 1870-х писатель дает отпор главным образом
тем, кто стремится противостоять реформам предыдущего
десятилетия – завоевать потерянные позиции или вознаградить себя
за понесенные утраты. В Письмах из провинции историографы – т.е.
те, кто издавна «создавал» русскую историю, – ведут борьбу с
новыми сочинителями. В Дневнике провинциала сыплются, как из
рога изобилия, прожекты, выдвигающие на первый план
«благонадежных и знающих обстоятельства местных
землевладельцев». В Помпадурах и Помпадуршах «крепкоголовые»
«экзаменуют» мировых посредников-либералов. Не щадит Салтыков и
новых учреждений – земство, суд, адвокатуру, требуя от них
многого, и возмущается каждой уступкой, сделанной «мелочам
жизни». В пылу борьбы мог быть несправедливым к отдельным лицам
и учреждениям, но только потому, что им всегда руководило
высокое представление о задачах эпохи.
Ко второй половине 1870-х относится появление в его творчестве
«столпов», «опор общества», отличающихся хищничеством и
наглостью, как, например, становой пристав Грациапов и
собиратель «материалов» в Убежище Монрепо. Печальны картины
разлагающихся семей, непримиримого разлада между «отцами» и
«детьми» (Больное место, 1879; Господа Головлевы). С особенным
негодованием обрушивался сатирик на «литературные клоповники»,
избравшие девиз – «мыслить не полагается», цель – порабощение
народа, средство для ее достижения – клевету на противников.
«Торжествующая свинья», выведенная на сцену в одной из последних
глав книги За рубежом, не только допрашивает «правду», но и
издевается над нею, публично поедая ее с громким чавканьем. С
другой стороны, в литературу вторгается улица «с ее бессвязным
галденьем, низменною несложностью требований, дикостью идеалов»,
служащая главным очагом «шкурных инстинктов». Позже наступает
пора «лганья», властителем дум является «негодяй, порожденный
нравственною и умственною мутью, воспитанный и окрыленный
шкурным малодушием».
Цензура и постепенное «завинчивание гаек» в русском обществе
обусловили обращение к аллегориям и эзопову языку, который
позволял практиковать «литературные дерзости». Салтыков
выработал особую систему иронических иносказаний – своеобразный
«эзопов тезаурус», первый в истории драматических отношений
русской словесности с государственной цензурой свод устоявшихся
понятий: «порядок вещей» – государственный строй, «сердцевед» –
шпион, «фюить» – внезапная ссылка в отдаленные места,
«пенкоснимательство» –продажное приспособленчество журналистов и
т.д.
Фантастика и иносказание были соприродны художественному таланту
Салтыкова-Щедрина. Потому вполне закономерно появление в
1883–1886 его знаменитых Сказок. На первый взгляд, они
неприхотливы, ориентированы на простой и выразительный народный
язык, но по сути достаточно далеки от фольклорных истоков жанра.
Сатирик заимствовал у народной сказки лишь принцип
антропоморфизации, то есть «очеловечивания» животных. Сами
образы зверей и птиц, а также фольклорные сюжеты и мотивы он
принципиально переосмысливал с целью создания грандиозной
аллегории современной русской жизни в жанре своеобразной
прозаической басни-фельетона. В сказках имперская табель о
рангах замещена представителями зоологического мира, зайцы
изучают «статистические таблицы» и пишут корреспонденции в
газеты, медведи ездят в командировки и «наводят порядок» среди
распустившихся «лесных мужиков», рыбы толкуют о конституции и
ведут диспуты о социализме. Фантастическая костюмировка
одновременно оттеняет отрицательные черты типов и подвергает их
безжалостному осмеянию: приравнивание жизни человека к
деятельности низшего организма задает повествованию
уничижительный фон независимо от сюжета.
В то же время в лучших сочинениях развенчание сложно
переплетается с неявно выраженным состраданием к тем, кого
изъела нравственная ржа. В романе Господа Головлевы изображен
процесс вырождения насельников дворянской усадьбы. Но с помощью
нескольких лучей света, пронзивших глубокую тьму, перед
читателями восстает последняя, отчаянная вспышка бесплодно
погибшей жизни. В пьянице, почти дошедшем до животного отупения,
можно узнать человека. Еще ярче обрисована Арина Петровна – и в
этой черствой, скаредной старухе автор разглядел человеческие
черты, внушающие сострадание. Он открывает их даже в самом
Иудушке (Порфирии Головлеве) – этом «лицемере чисто русского
пошиба, лишенном всякого нравственного мерила и не знающем иной
истины, кроме той, которая значится в азбучных прописях». Никого
не любя, ничего не уважая, он заместил «живую жизнь» хищным
ханжеством с почти инфернальным привкусом мертвечины, выжигающим
вокруг себя все. Но и он внезапно пробуждается и переживает ужас
от осознания страшной пустоты в своей душе и мерзость
поразившего ее греха. Глубинные смыслы художественных обличений
в лучших произведениях Салтыкова зачастую связаны с введением в
текст христианской символики, которая задает критерии оценок с
высоты окончательной истины. Свой внутренний переворот Иудушка
Головлев переживает в дни Страстной Седмицы и муки совести
становятся его «крестным путем». А в Пошехонской старине
отчаянию от торжества зла не дает окончательно победить
человеческую душу упование на обетованную милость в жизни
вечной.
Протест против «крепостных цепей» претворяется в зрелом
творчестве в заступничество религиозно мотивированного гуманиста
за человека с попранным достоинством, за сирых и убогих.
Немного найдется писателей, которые вызывали бы к себе у
определенной части публики такое явное и упорное неприятие, как
Салтыков. Ему выдавали унизительную аттестацию «сказочника»,
произведения называли «пустыми фантазиями», которые вырождаются
порою в «чудесный фарс» и не имеют ничего общего с
действительностью. Его низводили на степень фельетониста,
забавника, карикатуриста. Некоторые критики уверяли, что у него
нет идеалов, положительных стремлений. Однако все сочинения
писателя объединяло столь существенное для читателя 19 в.
«стремление к идеалу», который сам Салтыков в Мелочах жизни
резюмирует тремя словами: «свобода, развитие, справедливость». В
последние годы жизни эта фраза показалась ему недостаточной, и
он развернул ее серией риторических вопрошаний: «Что такое
свобода без участия в благах жизни? Что такое развитие без ясно
намеченной конечной цели? Что такое справедливость, лишенная
огня самоотверженности и любви»?
Сочинения: Салтыков-Щедрин М.Е. Собрание сочинений и писем. В 20
тт. М., 1965–1981
|
|
|
Гоcпода
Головлевы Однажды бурмиcтр из дальней вотчины, Антон Ваcильев, окончив барыне Арине
Петровне Головлевой доклад о cвоей поездке в Моcкву для cбора оброков c проживающих по
паcпортам креcтьян и уже получив от нее разрешение идти в людcкую, вдруг как-то
таинcтвенно замялcя на меcте, cловно бы за ним было еще какое-то cлово и дело, о котором он
и решалcя и не решалcя доложить. |
Читать дальше:
|
